Годы войны

подполк. Балан Адам Афанасьевич

В Средней Азии

Июнь 41-го, почти середина лета. Каждый из нас, старослужащих, мысленно готовился к демобилизации, подсчитывая, сколько дней (недель) осталось, сколько надо съесть каши, селёдки (так нелюбимой в жаркую погоду в условиях Средней Азии, особенно на учениях). Думали с тревогой о том, в какой одежде нас будут отправлять. В своих планах на будущее я мечтал о продолжении учёбы после демобилизации. Обменивались мнениями между собой, говорили о поддержании связи.

И вдруг 22-е июня, воскресенье, выходной (так называемый). День начался без особенностей. После завтрака отправились на сооружение Комсомольского озера — вожделенная мечта о водоёме. Радио в то время в нашем на отшибе лагере не работало.

Часам к 11-и — 12-и (8 ч. московского), а может быть и позже из Ташкента (наши зимние квартиры) подъехали несколько женщин комсостава. Они-то и привезли весть о начале войны. Разумеется, все мы были ошарашены, поражены этим необыкновенным печальным известием.

В тот же день, после уточнения известия, состоялся сбор и митинг всего полка, на котором было объявлено о начале войны. В последующие дни ожидался выезд полка на фронт. Патриотический подъём был велик (о поражениях мы не знали). Многие-многие подавали рапорты об отправке в действующую армию (разумеется, в одиночку). Командование полка дало разъяснение, что одиночек не отпустят, ибо полк является единой боевой частью, в которой существует взаимодействие, т.е. каждый выполняет свои функции, работая на другого. Волна рапортов вскоре улеглась. Но единицы всё же их подавали.

Особое впечатление и настрой оставило выступление Сталина по радио 3 июля. Его и сейчас нельзя читать и воспринимать без волнения. Ещё раз повторю, что патриотический подъём был велик.

Тягостно проходили дни. С жадностью ловили мы сводки о боевых действиях. Учёба не шла, т.к. она уже довольно изрядно поднадоела. До учёбы ли!

Мы продолжали находиться в лагере. Часто нас, красноармейцев и сержантов, привлекали для выгрузки артснарядов из хранилищ на транспорт. В основном чирчикском лагере (недалеко от нашего) были размещены большие артиллерийские склады заглублённого типа. Снаряды были укупорены в ящики, в каждом 2 снаряда с пороховым зарядом. Это по 94-96 кг. Поднимали по приступкам. Очень тяжело было. Далее наверху по рольгангам подкатывали к транспортным средствам. Ещё раз скажу, что было очень тяжело. К концу дня мы буквально валились от усталости. Для проведения этой операции выезжали несколько раз.

А сводки были всё тревожнее и тревожнее. И хотя в них объективности почти не было, но по наименованиям оставленных городов было ясно, что дела на фронте обстоят довольно плохо. Официальная пропаганда пыталась уверить нас, что немцы несут большие потери — по миллиону в месяц. Наши потери преуменьшались, хотя целые армии попадали в окружение, а в плен попадали сотни тысяч, а то и более.

Среди нас появились такие, чья местность была уже занята противником. Моя местность — Белоцерковщина — была занята противником в середине июля. Мария Константиновна была свидетельницей этих событий. Она рассказывала, что никакого сопротивления со стороны наших войск не было видно. Боевых действий за наше село не было. Наша армия была деморализована. Красноармейская масса разбежалась. Об этом рассказывали позже и мои родители. Рассказывали, как вели себя завоеватели. В частности, у родителей М.К. забрали тёлку, оставив несколько бумажек оккупационных денег. У других забирали кур, яички и др. продукты.

Отец, которому был 51 год, военкоматом на военную службу не призывался. Местные власти с приближением немцев подобрали таких мужчин и поручили им угонять колхозный общественный скот на восток. Прошли они примерно 20–30 км, за р.Рось. Немецкие войска обогнали их, и погонщики, оставив стадо, вернулись домой.

Немцы разрешали военнопленным уходить по своим домам. Это отрицательно сказывалось на соблюдении дисциплины в Кр. Армии. Так в селе оказалось несколько таких человек, оставивших свои части. Разрешалось и русским находить себе пристанище. Некоторые сельские молодые женщины воспользовались этим, принимали приймакiв (укр.), выходили замуж “за пленного”.

Население постепенно входило в обстановку на оккупированной территории. Колхозы остались. Население в них работало без трудового подъёма, без энтузиазма. Оплаты почти не было. Жили тем, что могли унести с поля, с фермы.

Были и такие, кто приветствовал приход немцев, одобрял утверждение нового порядка.

Утверждалась новая власть в основном из ранее обиженных. Был назначен староста. Молодых мужчин привлекали для службы в полицаях и жандармерии.

Молодые девушки избегали появления открыто, так как рисковали принудительно оказаться в Германии. Такая участь постигла старшую сестру Марии Константиновны — Веру и ещё несколько сельских девушек.

Партизанское движение в наших краях не получило распространения. Однако немногочисленный отряд “Сокол” существовал. Активных боевых действий он не предпринимал. В его составе был наш односельчанин Шелест Зосим. Обычно они приезжали в колхоз, набирали продуктов, оставив расписку, и удалялись. Семья Шелеста (кажется, 3 чел.) была расстреляна немцами, как семья партизана. Сам же Зосим с приходом наших был поднят на значительную высоту, хотя заслуг не имел. Всё это изложено мною по рассказам. Мой отец при немцах был арестован, как бывший активист, доставлен в Белую Церковь, однако вскоре отпущен. Занимался домашним хозяйством, работал в том же колхозе, как и все.

Однако вернусь в Ср. Азию. Где-то в середине июля (а может быть и раньше) подразделения нашего полка погрузились в жел.дор. эшелоны. Куда нас отправляли, мы не знали. В Ташкенте должно было определиться: Куда? На запад наш эшелон не повернул. Поехали мы на зимние квартиры в Андижан. Здесь сразу приступили к формированию 450-го артполка (кажется, такой №); т.е., наш кадровый 123-й разделили на 2 части. Я остался (был оставлен) в прежнем 123-м ап. К нам также поступило новое пополнение. Вновь сформированный вскоре был отправлен на фронт.

Среди пополнения много было новобранцев русской национальности, много узбеков. Возраст различный, от 20 до 40 лет. В частности, в нашем взводе оказался бывш. учитель, примерно 1901 г. рождения. Мы относились к нему с большим уважением, щадили его. Формирование было нудным. По несколько раз на день объявлялись построения с полной выкладкой. Особенно надоедало стоять со стальным шлемом на голове — каской. Она весит около 1 кг. К концу дня шею невозможно повернуть. Сдаётся, она у меня и сейчас болит. Всё комплектовали, распределяли, утрясали, проверяли.

А вести с фронта поступали безрадостные, всё более тревожные. Враг занимал (а мы оставляли) всё новые и новые крупные города, большие территории. О вестях из дома и речи не могло быть.

Прошёл август. Во второй половине сентября нас погрузили в эшелон и отправили… Лишь после узловой ст. Урсатьевская стало ясно, что мы едем не на сев.-запад, а на юго-запад. Приехали в Ашхабад. Разгрузились.

В это время наши войска вошли в Иран, т.к. немцы намеревались воспользоваться “пятой колонной”, т.е. начать военные действия с юга. Передовые подразделения нашего полка своим ходом дошли до перевала Гаудан, однако, возвратились вскоре, и весь наш полк сосредоточился в пригороде Ашхабада Карши. Основная часть иранской армии капитулировала. Боевых действий не было.

Разместили нас в старых казармах (ещё царских), откуда совершенно недавно на фронт ушёл артполк. В помещениях грязно, кругом мусор, беспорядок, тьма клопов (я и многие другие убегали спать во двор). Одним словом, кошмар. Мы взялись за наведение порядка: помещения очистили, клопов выкурили жжёной серой, благо её было навалом рядом, в пустыне. Замечу, что в этот пригород был эвакуирован Белоцерковский с/х институт.

Первоначально нас привлекали для сортировки трофейного оружия, мы его чистили, тщательно смазывали, укладывали в ящики и отправляли на фронт. Попадались и современное (английские дальномеры, карабины), и допотопное. Особенно любопытно было заниматься разборкой вещевого имущества, экипировки иранской армии.

Опять наступили дни учёбы, теперь уже с молодым пополнением. В госпитали города поступали тяжелораненные. Мы им очень сочувствовали, смотрели на них, как на людей, вернувшихся с того света, на героев. Объявлен был и Герой Советского Союза туркмен Курбанов — гордость местного народа.

На занятия выходили в поле, в виноградники и даже в настоящую пустыню, которая вплотную подступает к городу. Там я познал, что такое сыпучий песок (обувь целая, а внутри его полно), как растёт саксаул и т.п.

На зиму нас перевели в другой военный городок, вблизи Гауданского шоссе. В казармах раньше размещался полк связи. Здесь часто мы ходили в гарнизонный караул охранять военный аэродром, где находились истребители “Чайка” И-15, И-16 (“ишачки”), а также большие склады авиабомб. Тут как-то чувствовал себя по-иному, человеком.

На занятиях и в обыденной жизни познакомился ближе с природой края на стыке пустыни и предгорья Копет-Дага, в частности, с Золотым Ключом — единственным источником водоснабжения города (из расщелины вытекает целая небольшая речка), кяризами (своего рода водопровод), стекольным производством.

Часто нас, старослужащих, отпускали в увольнение. Посещал я местный русский драмтеатр. Замечу, что я несколько раз бывал в драмтеатре г.Ташкента. Однажды был в цирке на состязаниях по классической борьбе, где выступали борцы Ирана, США и наши. Мой сослуживец, хороший товарищ, грузин, повстречал здесь своего тренера.

Особенно памятным осталось чтение приказа № 227 (28.07.42г.) о борьбе с дезертирством и стабилизации положения на сталинградском и кавказском направлениях. Это страшный приказ (“Ни шагу назад…”). Читал командир дивизиона — фронтовик в открытом поле при жаре 40 градусов. Никто не смел шелохнуться. В строю падали от напряжения и обморока. На фронт нас не отправляли.

Весною я был назначен командиром отделения, и мне было присвоено звание “сержант”. В это же время меня завербовали в осведомители (“стукачи”). Приглашал ст. лейтенант КГБ (носил артиллерийскую форму одежды, чтобы не выделяться), давал задания, но ничего я ему сообщить не мог, т.к. никаких проявлений враждебности не было. Мне становилось даже неловко перед ним, что я не могу разоблачить даже пособника врага.

В училище

Шёл второй год войны. Положение на фронте было тяжёлое. А мы отсиживались в глубоком тылу. Надоело. Даже было неловко перед народом. В середине августа (кажется, 18-ого) нас, около 20 человек старослужащих, имеющих среднее образование, построили с пожитками в вещмешках и вручили предписание. Мы направлялись в Рязанское артиллерийское училище, эвакуированное в район Алма-Аты. Разумеется, никто рапорта об этом не подавал, но каждый рад был оставить опостылевшее пребывание в полку, который нам был дорог. Здесь я расстался со своим другом и сослуживцем Николаем Фатеевичем Киселёвым. Расстался навсегда Распрощался и со Средней Азией, которую я полюбил.

Вскоре полк выехал на фронт под Сталинград. Переписка оборвалась. Ехали мы в пассажирских вагонах. Навстречу нам в Иран ехали поляки из армии Андерсена, отказавшейся воевать на западном фронте. Ехали они роскошно, богато, по-западному. Мы выглядели полунищими. Особенно мне понравилась местность Джамбульской области — почти как на Украине.

В Алма-Ате (комендатуре) сказали, что училище расположено в ст. Талгар. Мы решили задержаться на 1–2 дня, чтобы познакомиться с городом, побывать на свободе среди народа. Природа и город — чудесные. Это северное предгорье Ала-Тау. Расположились недалеко от железнодорожного вокзала на улице в незаселённой части. Вечером нас пригласили девушки на своё торжество по случаю вручения их коллективу знамени — премии. Мы, 4–5 человек, согласились.

Вечеринка была в частной просторной квартире. Мы даже первоначально испугались, не притон ли это какой. Обстановка и вся атмосфера вечера была чудесной: благопристойная, дружная, тёплая. Было в достатке что выпить и закусить. Все знали меру, всем было хорошо. Я и сейчас с благоговением вспоминаю о ней. Поздно ночью возвратились мы на свой бивуак, где закончили ночёвку, укрывшись шинелями, благо, ночь была тёплая.

После знакомства с городом пошли пешком (транспорта никакого нет) в Талгар. Дорога идёт у подножия гор вдоль сплошных садов. Здесь мы отведали знаменитых алмаатинских яблок и других фруктов, удивляясь изобилию.

Приём в училище носил чисто формальный характер. Проходил он примерно так: начальник училища полковник Усов на мандатной комиссии (экзаменов никаких не было) задавал вопрос:

— Хотите учиться в училище?

Большинство (и я в том числе) отвечали примерно так:

— Не желаю!

Задавался другой вопрос:

— Вы не любите свою Родину?

Ответ:

— Люблю, но желаю на фронт.

Объявлялось решение:

— Записать его в такой-то дивизион.

Меня, в частности, зачислили в 3-й, других в огневые 1-й и 2-й.

Основная часть училища располагалась в станице Талгар в зданиях сельскохозяйственного техникума. Третий дивизион — аировский (артиллерийская инструментальная разведка) — располагался в посёлке спиртзавода (3–4 км от Талгара). Здесь же был и кожевенный завод и ещё какое-то маленькое предприятие. В дивизионе было, кажется, 3 батареи.

Наша 7-я батарея, топографическая, состояла из 4-х взводов, соседняя — 8-я звуковая батарея.

Командование: командир дивизиона полковник Евграфов, довольно пожилой человек; мы его мало видели. Командир нашей батареи капитан Трушкин И.С. — живой, подвижный человек, требовательный, крикливый, немного вредный. Полагаю, что он не желал попасть на фронт, а может, боялся (были такие!). Командир нашего 4-го взвода ст. лейтенант Кирдин — фронтовик с иссечённым от разрыва лицом, холостяк. Добрейший человек. Он никогда никого не ругал за провинность, не наказывал, всегда спокойно разговаривал.

Помощником командира взвода назначили меня, присвоив звание старший сержант. Командирами отделений были сержанты Свирин, Ермаков и Кадченко. Старшиной батареи был Векслер, писарем-каптенармусом — Рапопорт.

Во взводе было 30 человек. Примерно 1/3 из них бывшие военнослужащие, остальные в основном из гражданской молодёжи, т.е. вчерашние школьники, русские. (В других взводах были казахи и другие национальности). Несколько человек были возрастом постарше (Ратнер и др.).

Жили мы в двухэтажных зданиях какого-то общежития. Туалет и умывальник на улице. Койки двухэтажные (у командиров одноэтажные). Отопление печное. Поочерёдно назначался истопник из числа курсантов. Столовая — осенью на улице, зимою в тесном помещении. Питание получше, чем в полку. В курсантскую норму (кажется, 10-ю) входило больше сахара, сливочное масло, побольше мяса, хлеба (кажется, 800 гр.). Однако этого было маловато.

Программа обучения была рассчитана на 6 месяцев. Основной предмет — топографическая подготовка. Больше 50% материала я знал прочно. Совсем немного строевой подготовки, материальной части артиллерии.

За нашим взводом была закреплена 107 мм пушка — архаичный экземпляр дореволюционного образца. Побольше было физической подготовки. А так как спортзала и спортснарядов (перекладина, брусья, конь) не было, то нам преподавали только штыковой бой. Экипировка курсантов обычная красноармейская; обувь — ботинки с обмотками, у многих командиров — сапоги.

В распорядок дня входило 9 часов занятий по расписанию и 3 часа обязательной самоподготовки.

Несли мы и караульную службу — на своей территории 1 пост маленький артпарк; гарнизонный — склад боеприпасов за основным расположением училища, примерно в 5–6 км от нас.

Обычно мне приходилось быть начальником караула.

Занятия проводились теоретические и практические. Основным преподавателем был майор Кабанцев. На полевые занятия мы шли охотно, особенно зимой, т.к., выполняя очередное задание, мы могли заглянуть на животноводческую ферму, где можно было погреться, а то и отведать варёной свёклы или картошки. (Училищного пайка всё же было маловато.) Недалеко были табачные плантации и навесы, где сушились растения, и мы могли разжиться куревом. Осенью однажды ходили на уборку картошки за 30 км сразу на 3–5 дней. В выходные дни мы либо занимались самоподготовкой, а чаще всего с выпадением снега ходили на склоны Ала-Тау. Оттуда каждый должен был притянуть бревно на основную территорию для отопления жилых помещений, столовой и бани. Тяжёлая это работа. Управлялись обернуться за день один раз. Баня хорошая в Талгире, на берегу реки Талгирки. Вода с гор поступала всегда чистая-пречистая.

Поздней осенью силами курсантов нашего дивизиона было закончено строительство своей малой гидроэлектростанции. Специалисты из курсантской среды, бывшие инженеры, спроектировали её. Черновую работу выполняли силами курсантов.

В районе расположения нашего дивизиона с гор текла быстрая горная речушка. Мы её запрудили, сделав дамбу, отвели воду на водяное колесо больших размеров. Его сооружали наши плотники из курсантов (нашлись и такие специалисты). Генератор дал нам кожевенный завод, разумеется, за оказанную ему помощь. Дополнительным источником водоснабжения был канал, начинавшийся немного выше по течению и проложенный в соответствии с рельефом (благо свои топографы).

Раскрою секрет: главный строитель, гражданский инженер по образованию, а теперь курсант, редко бывал на занятиях, но училище окончил.

Электростанция давала ток на учебный корпус и общежития.

Силами курсантов оказывалась помощь спиртзаводу, кожзаводу, табачному совхозу. На спритзаводе бывал и я. Там можно было попить хмельной браги. Неприятная она на вкус. Отдельные курсанты после “оказания” такой помощи возвращались в подразделение навеселе.

Состав курсантов по социальному происхождению, развитию и интересам был разношерстным. В соседнем взводе учился сын академика Цицына — директора Всесоюзной сельскохозяйственной выставки (впоследствии — ВДНХ). В нашем взводе Фаворский — сын известного художника, Могилевский — сын большого администратора Большого театра, Иванов (страдал энурезом) — сын высокопоставленных родителей. Разумеется, были и простые рабочие, мало из семей колхозников. Хорошим курсантом был Резник. Самый пожилой — Ратнер (из киевлян). Самой одиозной личностью был Хасин. Он родом из Харькова, родители же жили в Гарме (Таджикистан).

Напряжённо шла учёба, нагрузки были большие. Мне учёба давалась легко, т.к. я был достаточно подготовлен во время кадровой службы. Зимою приходилось довольно трудно в бытовом плане. Наше расположение имело абсолютную высоту около 1000 м над уровнем моря. Умывание с наружных рукомойников, вода ледяная. У многих, в том числе и у меня, сильно болели суставы пальцев рук, они были опухшими.

Заканчивался февраль. Замечу, что в феврале 43-го года была введена новая форма одежды, погоны. Непривычно было. Нам форму одежды до окончания училища не меняли. В конце февраля должен был состояться выпускной экзамен. Однако, этого не произошло — нам добавили ещё 3 месяца учёбы. Мы отнеслись к этому без одобрения. Учёба продолжалась, многие темы повторялись. Занятия стали неинтересными, менее организованными. Учиться не хотелось. К занятиям относились с холодком.

После майских праздников были какие-то экзамены. Я их не помню, т.к. не было ничего примечательного. К середине мая они закончились, и мы стали готовиться к выпуску.

Нас одевали в новую форму. Однако гимнастёрки выдали старого покроя — с отложным воротником, а настоящим должен был быть стоячий воротник. Многие стали перешивать. Местные портнихи (немногочисленные) были завалены заказами. Погоны были мягкие. Звёздочки выдавали, а эмблем артиллерийских не было. Мы наладили их изготовление своими силами из консервных банок. Форму для штамповки изготовил в мастерских спиртзавода Резников.

Замечу, что мне достал настоящие парадные позолоченные погоны Могилевский. Его родители имели доступ к театральным реквизитам, где хранились аксессуары офицерской формы старой русской армии. Погоны были идентичными (!). Их у меня вскоре, ещё до выпуска, украли.

Выпуск состоялся по трём разрядам: 1-й — лейтенант с правом выхода в гвардию; 2-й — лейтенант; 3-й — младший лейтенант. Я окончил по первому.

Выпускной вечер был организован на принципах самообслуживания, т.е. за средства выпускников (оклад 550 р.). Было и спиртное, частично из местного спиртзавода, заработанное или купленное у местных жителей (литр спирта стоил 135 р.).

Экипировка выпускника: сапоги кирзовые, шинель, гимнастёрка, брюки, пилотка, 2 пары нательного белья, 2 пары портянок, полотенце, котелок, вещмешок. (А теперь? — На несколько тысяч рублей!)

Каждому выпускнику выдали на руки личное дело и предписание. Я получил назначение в распоряжение начальника Сталинградского артиллерийского центра.

Замечу, что в 43-м умерла моя сестра Мария. Подробностей никаких, к моему стыду, я не знаю, и теперь уже спросить не у кого. Знаю только, что она тяжело болела. Ей было 20 лет.

И ещё об одном событии: на время моего пребывания в училище (осень 1942 года — зима 1943 года) приходится Сталинградская битва.

В резерве

Наша команда в количестве 15–20 выпускников училища была сформирована в основном из огневиков и частично из аировцев, то есть тех, кто закончил 3-й дивизион. Старшим был назначен один из состава команды. Я был в числе рядовых. Команда направлялась в распоряжение Сталинградского артиллерийского центра. На дорогу выдали небольшой сухой паёк и талоны для питания на продпунктах. Путь следования по железной дороге через станцию Кинель (там был крупный продпункт), Челябинск до Чебаркуля, где размещался артцентр. Ехали в пассажирских вагонах. Никаких подробностей не помню, кроме Кинели, где мы пообедали на продпункте.

Приехали в Челябинск. Комендант сказал, что артцентр выехал в Сталинград. Мы повернули на запад. Ехали через Пензу, Поворино. В Пензе на продпункте, кроме обеда, получили сухой паёк, в том числе копчёную колбасу (такой сейчас почти не бывает). Эти края непосредственно боевые действия не коснулись. Население, особенно сельское, имело продукты, которые на станциях обменивались на вещи. Например, за котелок соли (которую мы могли набрать с открытых платформ) можно было выменять котелок сливочного масла. Соль особенно ценилась.

В Поворино увидели большие разрушения от бомбардировки.

Приехали в Сталинград. Город весь в руинах, абсолютно всё разрушено. Прошло 3 месяца со дня разгрома группировки немцев. Редких жителей можно было встретить на улицах. Железная дорога уже действовала. Вокзал разрушен.

Комендант, находившийся в подвальном помещении (других просто не было), сообщил, что артцентр находится за городом, в Таловой Балке, и указал, как нам туда добраться. Это примерно в 10-и км от города в западном направлении. Туда никаких дорог нет. Естественно, что мы пошли пешком напрямик через поле и овраги. Ориентиром служила река Царица и населённый пункт Ежовка. Когда-то она, речушка, называлась Сары-су (тюркск.), а позже трансформировалась в Царицу. Так что само прежнее название города — Царицын не связано с именем царя. Это так, для справки. Многие этого не знают. Уставшие, мы добрались до этой самой Таловой Балки поздно ночью.

Помещениями для жилья служили немецкие землянки, представляющие собою заглубления в склонах оврага, просторные, добротные. Их было несколько (4–5 штук). Сделаны они были ещё осенью 42-го года с расчётом проживания зимою. Стены обшиты обрезными досками, в помещениях были двери, печки, аккуратные сплошные нары в два яруса. Даже значительная часть мебели была вывезена сюда из города. Одним словом, всё было сделано добротно, с комфортом, как это могут делать немцы. Мы даже восхищались аккуратностью. Никаких других строений в этом районе не было. До войны это были пахотные поля.

К нашему прибытию там уже находилась сотня-другая офицеров-резервистов. В последующие дни стали прибывать новые товарищи. Артцентр предназначался для пополнения офицерским составом действующей армии Сталинградского, Донского, Степного и Воронежского фронтов.

Через некоторое время были сформированы батареи (2 или 3) , в каждой по 3–4 взвода, примерно по 30 человек в каждом. Командиром взвода над равными назначили и меня. Командиром нашей батареи (2-й) был старший лейтенант Удовин. Он жил в отдельной небольшой землянке с женою (разумеется, без детей). Я так думаю, что он не желал отправления на фронт. Был безвредным, добрым человеком, учитывал разношерстность состава от юнцов — выпускников училищ до обстрелянных фронтовиков.

Официально резерв был отдельной частью. Именовался он 32-й отдельный учебный дивизион офицерского состава артиллерии (ОУДОСА). Командиром дивизиона был довольно пожилой генерал-майор артиллерии (это уже о чём-то свидетельствует) т.Резников. В отдельные периоды в дивизионе было до 500 офицеров.

Питались мы из полевой кухни, куда постоянно выделяли наряд из своего состава.

Даже был доп. паёк. Повариха-женщина — единственная в округе (кроме жены комбата). Источником водоснабжения служил большой колодец внизу балки, где мы брали воду для кухни (подвозили в бочке на лошади), а также стирали портянки и прочую мелочь.

Временный штаб составлял расписание, и мы должны были заниматься учёбой. Занятия проводил товарищ из нашего состава, обычно командир взвода. Помещением служил кустарник (лето ведь!). Вокруг нас никаких строений не было. Кругом поле, овраги, балки, изрытые сплошными окопами, траншеями, воронками и разбитой немецкой техникой. Масса техники. Были среди них и наши орудия, машины и даже танки КВ (Клим Ворошилов). В оврагах — тьма-тьмущая листовок наших и немецких.

Правда, в нескольких километрах (3–4) находилось маленькое селение Ежовка. Там осталось менее десятка домов. Были в них и жители (в основном, женщины и дети). В другом месте (5–6 км) находилось опытное хозяйство, наподобие совхоза. Там начались восстановительные работы, даже что-то было посеяно.

В 1985 году, будучи в туристической поездке в Волгограде, я намеревался поехать в Таловую Балку. Однако не смог, так как было очень мало времени, и никакой транспорт в тот район не ходил.

Существовал в нашем лагере определённый распорядок дня от подъёма до отбоя. Нас пытались привлечь к учёбе. Какая там учёба! Нам она надоела, а бывших фронтовиков заставить учиться вовсе было невозможно. Тем более что не было никакого материального обеспечения, никаких пособий.

Мы просто уходили с глаз начальства в кусты, что-либо мастерили (наборную ручку ножа, наборный мундштук и прочее) или играли в карты. Об этом знало немногочисленное штабное начальство. Поэтому генерал Резников однажды на построении сказал: “Разрешаю играть по копейке”. Там я впервые познал азы преферанса. Чаще играли в очко (21), реже в подкидного (дурака) и другие менее распространённые игры.

Иногда мы ездили в Сталинград. Ближайшая станция Гумрак находилась примерно в пяти километрах от нас. Ни одного строения там не было. Всё разрушено. Только большущее немецкое кладбище с ровными рядами берёзовых крестов одинаковой величины и 2–3 скирды аккуратно сложенных конских кож. Лошадей съели немецкие солдаты зимою 42–43 гг., будучи в окружении. Эта удручающая картина стоит передо мною и сейчас.

До станции мы добирались пешком. С Гумрака чаще товарным поездом ехали до города. Бродили по городу, знакомились с ним. До сих пор помню здание подвала под универмагом (он сейчас восстановлен, а подвал не сохранили), где был пленён фельдмаршал Паулюс со штабом, мельницу, многочисленные окопы и землянки на берегу (точнее у берега) Волги. Абсолютно всё здесь было разрушено. Сохранилось чудом здание банка.

Знакомились с девушками (чего скрывать), благо дело население летом стало прибывать и восстанавливать разрушенное.

Ближе к осени отправлялись на катере вверх по Волге в Ахтубу, где расположены огромные сады. Там можно было вдоволь поесть яблок и даже набрать с собою в вещмешок. Однажды в такую поездку мне очень понравилась девушка. Однако я с ней не познакомился, постеснялся. Думал, встречу ещё раз. Не удалось. После жалел об этом, упрекал себя в нерешительности.

Наш переменный состав менялся: одни уходили на фронт, другие прибывали в резерв. Однажды ко мне подошёл земляк из с. Озирно младший лейтенант Соловьёв Пётр Сергеевич — брат Татьяны, ученицы нашего класса, моей симпатии. Он учился в одном классе с Марией Константиновной. Мы часто и подолгу с ним беседовали, вспоминали родные края, знакомых. Вскоре его отправили на фронт. Я ему выделил несколько кусков хоз. мыла и новые портянки. Он и сейчас помнит об этом (вспоминал в 91-м году при встрече в посёлке Кирова, куда он приезжает к знакомым по военному времени).

Хорошими друзьми мы были с мл. л-том (фамилии не помню). Он воевал в Сталинграде, имел в пригороде знакомых (частный дом), куда мы ездили, чтобы проводить их. Помню Хорошилова.

Осенью мы перебрались на ст. Бекетовку — почти пригород Сталинграда, оказывали помощь в формировании артбригад. А ещё позже переехали в г. Волчанск, где разместились в известных Красных казармах. Здесь была кое-какая учебно-материальная база, и более значительное внимание уделялось выполнению упражнений из винтовки, карабина, пистолета и даже гранатометанию. Ездили в командировки. Примерно в конце сентября (начале октября) меня в составе команды отправили в Полтавскую область на заготовку картошки. Местность была освобождена летом. Небольшие города и сёла целы, в основном без разрушений. Сёла большие, полные сельхозпродукции, урожай богатый.

Состав команды: майор (фамилии не помню), старший лейтенант Василий Кузьмич (из Саратова), я и два шофёра с автомашиной Студебеккер. Разместились мы в г.Зенькове.

Заготавливали в окружающих сёлах на законных основаниях по нарядам и вывозили на ст. Ахтырка для обеспечения своего артиллерийского центра и для нужд фронта. Часть картофеля перерабатывали в сушёный на небольшом местном заводе. Жил я у одной семьи в частном доме — пожилая интеллигентная женщина и двое детей. Её муж был осуждён, так как служил писарем при немцах. Помню населённые пункты: Вел. Павловка, Котельва, Опошня, Чупаковка, Грунь.

К новому, т.е. 44-му году мы возвратились в Волчанск. Часто выезжали на проверку формировавшихся арт. частей в Шебекино. Это были весьма желательные выезды, т.к. пополнявшиеся части были выведены из передовой, имели значительные трофеи. Бывал я в Харькове, Купянске и других городах.

Шёл восьмой (8-й!) месяц моего пребывания в резерве. Причина — моя специальность не требовалась. Я готов был идти на любую другую должность, хоть к чёрту на кулички. Однажды наметили даже адъютантом генерала. Но вскоре отставили.

Часто зарождалась мысль: вот скоро кончится война, как я буду себя чувствовать, просидев в тылу, в резерве. Стыдно будет посмотреть людям в лицо, особенно фронтовикам, инвалидам, искалеченным.

Наконец-то (кажется, 26-го февраля) я получил предписание явиться в распоряжение кадров 1-го Украинского фронта. Скажу без ложного бахвальства — был я очень рад.

Одновременно со мною получил предписание лейтенант Маринин (из нашей батареи артучилища) и ещё один или два товарища. Ехали мы через Киев. В городе задержались на один день, осмотрели его. Центр, особенно Крещатик, оказался совершенно разрушен. Я ведь его хорошо знал до войны. Прошёл по улице Ленина, где был авиационный институт (дом 51). Разрушено было великолепное здание вокзала: крыша и потолок в дырах, на привокзальной площади яма огромных размеров (провал над проходящей железной дорогой). Зашёл на рынок (Еврейский базар). Там было изобилие продтоваров, особенно колбас, сала. Торговали частники.

Разрабатывая дальнейший план действий, решил заехать домой. Не был с момента призыва, то есть четыре с половиной года. Пригласил своих попутчиков. Они отказались. Быстро доехал до Фастова. Зато здесь застрял почти на целые сутки — метался с пассажирской станции на грузовую (товарную) и обратно, никак не мог попасть на состав, идущий на Белую Церковь.

Замечу, что во время моих мытарств в Фастове я впервые за годы войны увидел немецкий самолёт в небе. Он шёл на значительной высоте, не стрелял, бомб не метал. Зенитчики огня по нему не открывали. Народ к его появлению отнёсся спокойно, даже с безразличием. По-видимому, местные жители за два с лишним года привыкли даже к более сложным ситуациям. Для меня это была непривычная обстановка. Впоследствии испытал бомбёжку и обстрел в полной мере. Иногда доставалось и от своих.

Наконец утром добрался до Белой Церкви. Пешком дошёл за город, доехал до Озирно с попутной машиной (буксировала гаубицу). Бегом добежал до хаты. Всё цело, многое изменилось. Вошёл в сени, постучался, зашёл в хату. Мать даже не сразу обратила внимание, что это я. В ту пору там много ходило военных. Наконец-то узнала. Вскоре пришли соседи. Ведь меня считали погибшим, так как я о себе никаких вестей не подавал.

Сообщили отцу на работу. Он до того растерялся, что, будучи комiрником (кладовщиком), оставил склад открытым и что есть силы бежал домой. Нашей радости не было предела: расспросы, рассказы, удивление. Сестры Марии к этому времени уже не было. Дедушка и бабушка умерли в 40-м году.

Были и изменения: клуню разобрали и построили хлев напротив хаты, образовалось подворье. Собака была та же.

Гостил (по-настоящему!) дома два дня. Навестил свою симпатию Таню Соловьёву. Она в это время работала учительницей. Оказалось, что она выходила замуж за бывшего пленного русского, очень хорошего человека, была у них девочка. С приходом наших его опять мобилизовали, и вскоре он погиб на фронте.

Расставание с родителями было очень тяжёлым: они очень переживали отъезд на передовую, понимали опасность.

К месту назначения добирался я различными видами транспорта: железной дорогой, попутными машинами через Фастов, Казатин, Шепетовку, Новоград Волынский. Появились у меня и новые попутчики. Путешествие всегда весёлое, в том числе и на фронт.

Штаб 1-го Украинского фронта оказался в городе Славуте. Здесь я получил назначение в 924-й артполк. В этот же полк получили назначение ещё два человека. Втроём мы двинулись в путь пешком. Сначала шли по своей коренной украинской территории, а затем по польской через Острог, Вилию в Ямполь. В одном месте пришлось заночевать на хуторе у леса. Отдыхали и караулили себя по очереди (у одного товарища был пистолет). Не исключалось нападение бендеровцев. В городе Ямполе был сосредоточен на весьма короткое время 924-й артполк. Меня приняли хорошо и назначили командиром топографического взвода полка. Артиллерия на конной тяге. Полк входил в состав 359-й стрелковой Ярцевской дивизии. В её состав входили ещё 3 стрелковых полка и подразделения обслуживания. Полки : 1194-й, 1196-й, 1198-й.

На фронте

На следующий день после моего прибытия, а именно 9 марта, полк двинулся на юго-запад, а к вечеру мы достигли передовой. Заняли боевой порядок. Противник вёл обстрел глубины нашего расположения. Я оказался на наблюдательном пункте командира полка. Через наши головы летели снаряды, мины. Огонь был методическим, то есть не слишком интенсивным. Для меня всё было необычно. Ночью многие в окопах дремали, я бодрствовал.

Утром пошла в наступление наша пехота, противник стал отступать, и мы его преследовали. Крупных боёв не было. Однако работы хватало. Мой взвод был при штабе полка (начальник штаба — майор Борзов И.А.) в качестве обслуживающего подразделения, привлекался для поддержания связи с НП командира полка, дивизионами и тыловыми подразделениями, для несения службы охраны штаба и знамени полка.

Наступали на юго-запад, то есть на Волочиск, Подволочиск, Микулинцы, Збараж (южнее Тернополя) через поля и болота, реки Сирет и Стрипа. Восточнее Козова наши подразделения встретили ожесточённое сопротивление противника. На этом участке прорвались его танки и пехота, вырвавшиеся из окружённой Бучагской группировки (4 дивизии). Положение осложнилось тем, что несколько дней валил обильный снегопад. Всё было занесено. Продвижение замедлилось. Дивизионы остались без связи, а штаб без управления.

Начальник штаба полка (майор Борзов И.А.) вызвал меня и поставил задачу разыскать и установить связь с начальником штаба 3-го дивизиона капитаном Коптевым, указав только примерное место его расположения. Я с одним солдатом тёмной ночью на лошадях верхом выехали на поиски. Снег залеплял лицо и глаза, лошади взмокли. И только случайно мы наткнулись на телефонный провод и добрались до Коптева. Получив донесение, мы тотчас направились в обратный путь. Ветер со снегом залеплял глаза. Ехали всю ночь, а к утру добрались до небольшого села. Здесь в одной гостеприимной хате мы обогрелись, нас накормили варениками; обогрели в тёплом хлеву и накормили наших лошадей.

С докладом о выполнении задания я опоздал. За это я был наказан и переведён на равную должность в 3-й дивизион (к капитану Коптеву!). Однако это всё же было понижение. Прежний взвод я сдал старшему лейтенанту Крылову.

Ещё 1-2 дня мы топтались на месте, а затем отступили назад за реку Стрипа, оставив пушки у противника. Несколько штук были раздавлены танками, частично мы не могли вытащить из-за глубоких снежных заносов. Это были старые образцы.

Лошадей мы увели. Были и людские потери. Например, лейтенант Малофеев В.П., живший в Баку, а сейчас беженец, был там тяжело ранен.

За рекой по левому берегу севернее деревни Бинева мы остановились и заняли оборону. Надолго! Это в двадцати километрах южнее Тернополя. Здесь я приступил к выполнению своих обязанностей. Замечу, что это была Проскуровско-Черновицкая операция (наступательная) 1-го Украинского фронта.

Она была проведена весьма успешно. Мы продвинулись к западу намного дальше, чем другие фронты.

Боевые события развивались весьма быстро. 1-й УФ (при содействии 2-го УФ) окружил крупную вражескую группировку, насчитывавшую 21 дивизию. Развернулись бои по её ликвидации. Однако создать прочный внешний и внутренний фронт не смогли. Немецкая группировка избежала полного разгрома, продвинулась в район Бучага, задев нас непосредственно, и мы понесли большие потери.

Командовал фронтом маршал Г.К.Жуков. Я его однажды видел на марше. Он проезжал на автомашине в сопровождении четырёх машин “Додж” автоматчиков. Это подстраховка после ранения бендеровцами генерала Ватутина (29.02.1944) под Шепетовкой.

На позиции были отрыты окопы и хода сообщения полного профиля, блиндажи с тремя накатами для штаба дивизиона, для личного состава моего маленького топовзвода. Вскоре был взят Тернополь (не нами). Несли службу на наблюдательном пункте, у штаба. Из личного состава помню Воробьёва, Поторуева.

В мае нам выдали летнюю форму одежды. Мы сняли завшивленные полушубки, прожарили в бочках обмундирование, помылись (за два месяца) горячей водой, то есть ожили.

Долго мы стояли здесь в обороне, вели разведку наблюдением. Всё у противника было изучено до мельчайшего бугорка в районе Семикивцы. Оборонялся и противник. Огонь вели редко — экономили боеприпасы. По чистому совпадению недалеко, рядом в обороне находился и мой дядя Балан Илько. Это мы установили в беседе после войны.

Однажды мы, три командира взвода, ночью сходили в м. Теребовля, разумеется, к девушкам. Но оказалось, что всё население с прифронтовой зоны было эвакуировано далеко в тыл. Сходили впустую. Почти три месяца мы стояли в обороне на одном месте. Надоело!

В начале июля нас переместили вдоль линии фронта к местечку Заложцы, что в 50-и км севернее Тернополя. Здесь сосредотачивалась большая масса войск для проведения Львовско-Сандомирской операции. Фронтом командовал Конев И.С. — вологжанин. Запомнилась бомбёжка противником. Мы попрыгали в большой пруд. Были жертвы. Моему приятелю, также командиру топовзвода 2-го дивизиона, повезло — осколок попал в револьвер, смял его. Сам лейтенант получил только ушиб.

Моим взводом была проведена очень большая работа по подготовке ОП и НП к ведению огня. Подведено большое количество боеприпасов. Позиции заняли только в ночь перед наступлением. После мощной артподготовки утром 13 июля войска пошли в наступление. Мы восхищались удобствами и уютом, которые создал себе противник: чистые землянки и домики, водопровод и другие удобства. Вот что значит цивилизация. Не то что у нас.

В первый и последующие дни наступление было успешным, хотя противник ожесточённо сопротивлялся. Вскоре была окружена большая группировка противника под Бродами (8 дивизий), в ликвидации которой принимали участие и мы. Трофеи были громадные. Каждый солдат мог добыть себе лошадь. В память об этом у меня осталась безопасная бритва и помазок.

Дальше продолжалось наступление на Львов. Он был освобожден 27 июля. Входили в город мы на рассвете. Детали боёв за город я помню и сейчас. Их много.

Затем мы продолжали наступление на Перемышль, Ярослав, Жешув, Слизишув. Началась польская территория. Встречали поляки нас без энтузиазма, скорее недружелюбно, сдержанно. К концу лета мы повернули на Кросно и в Карпаты.

Бои стали настоящим адом: горы, лес, бездорожье, дождь, слякоть, грязь, бескормица для лошадей. Потери пехоты были громадные. Здесь мы находились по соседству с чехами, поддерживали с ними взаимодействие. Часто на передовой позиции рядом с нами бывал командующий фронтом маршал Конев И.С. Приезжал он на “Виллисе” в сопровождении старшего сержанта, автоматчика, а к передней траншее добирался перебежками.

Был я свидетелем одного случая, как девушка-связист из пехоты, конопатенькая такая, тащила на себе две катушки кабеля и телефонный аппарат, прокладывая связь на самую передовую.

В нашем дивизионе были две девушки-связистки. Они были в привилегированном положении: дежурили только при штабе. К тому же одна из них — Шура Ежова жила с командиром дивизиона капитаном Журавлёвым А.Л. (После моего убытия по ранению из полка её достойно отправили в тыл рожать.) Другая, Софа (Софочка), была свободной девицей.

За подготовку позиций к ведению огня в сложных условиях я был награждён орденом Красной Звезды. Участвовал в штурме Дукельского перевала, за что впоследствии был награждён медалью Чехословацкого правительства. На октябрьские праздники впервые в своей жизни отведал котлет из конины. Их сначала доставили нам, а затем позже сообщили, из чего они изготовлены. Ничего, сошло, никто не матерился и тем более не отравился.

В пехотных подразделениях осталось по несколько десятков человек. Однажды была даже попытка собрать всех офицеров-артиллеристов и послать в атаку. Мы приготовились, сдав документы, заняли первую траншею. Но на рассвете поступила команда: “Отставить!” Кто-то догадался, что из этого ничего путного не получится, а положить могли всех. Не раз так бывало у других, в частности, с начальником штаба дивизии Ховриным.

После октябрьских праздников нас, обессиленных, вывели из Карпат на отдых восточнее Дембицы. Он оказался весьма коротким (несколько дней). Затем переместили на север в лес восточнее Сандомира. Здесь мы соорудили своеобразные жилища — чумы. В это время топовзводы были упразднены, и я был назначен командиром взвода управления 7-й батареи 3-го дивизиона. Коллектив в основном я знал, так как батарея была подручной.

Вскоре нас переместили на Сандомирский плацдарм. Оборона, то есть инженерные сооружения, была уже подготовлена. Траншеи, ходы сообщения, блиндажи достались нам в обжитом виде.

В октябре я был принят в члены ВКП(б).

Новый, 1945-ый год я встретил на наблюдательном пункте. Морозно, всё тихо, спокойно, редкие ракеты освещали нейтральную полосу.

12.01 мы перешли в очередное наступление. Началась Висло-Одерская операция. Я шёл с пехотой. За весь первый день углубились в оборону противника менее чем на один километр. Опять тяжёлые бои. Их было много, но темп продвижения увеличился. Освободили города Кельце, Радом, Радомско. Дважды нас бомбила своя авиация, разумеется, по ошибке. Бессильны были наши проклятия. Особо тяжёлые бои были в районе Велюнь. В ходе наступления командир 7-й батареи был ранен, и я назначен временно на эту должность.

В двадцатых числах мы перешли границу и вступили на территорию Германии недалеко от города Крейцбурга (21.01). Особое чувство охватывало каждого из нас — территория врага, укреплённая, с каменными постройками, густой сетью шоссейных дорог, большими частными сельскохозяйственными фермами. Население всё эвакуировалось (пропаганда, боялись нас). Лишь скот оставался на фермах некормленный, непоенный, коровы недоенные. Открывали ворота, скот жадно поедал снег.

Продвигались успешно, форсировали Одер, захватили плацдарм (3.02). На несколько дней остановились, подтянули силы. У меня сохранились записи по разведке и наблюдению.

8-го февраля возобновилось наступление. К вечеру мы достигли населённого пункта (не помню названия), где оказалось гражданское население — пожилые и дети. Впервые! Взаимной вражды мы не испытывали. Я, как мог, беседовал с пожилым немцем, с женщинами.

Продолжали движение ночью, нас внезапно обстреляли из засады. Мы поплатились за беспечность и понесли громадные потери. Я был ранен, много было раненых. После перевязки утром нас доставили в армейский госпиталь города Емс, а затем перевезли во фронтовой госпиталь (город Ченстохов, Польша). Так как я был ходячим больным, то меня привлекали для оказания помощи сёстрам (переливание крови и пр.). Все подробности и эпизоды я опускаю. Их было очень, очень много. Быть может, скажу об этом позже, в другом месте.

В конце первой половины марта закончился курс лечения, и я вновь направился в действующую армию. Добирался на попутных транспортных средствах. На сей раз назначен на должность в 17-ю атрдивизию прорыва Верховного Главнокомандования, а именно в 39-ю пушечную артиллерийскую бригаду. Артиллерия на мехтяге. Приняли меня здесь хорошо, дружелюбно (начальник штаба подполковник Молодец Михаил Семёнович).

В это время бригада находилась в районе Ратибора (Чехословакия). Определили меня командиром топовзвода. Во взводе было около двадцати человек. Помощником командира взвода был опытный фронтовик Мальцев Т.И. Это облегчало мою участь. Ранняя весна была в полном разгаре. Проводилась Верхне-Силезская операция. Была ликвидирована окружённая оппельнская группировка — 5 дивизий.

Через пару дней мы снялись с боевых порядков и с левого фланга 1-го УФ переместились на правый (примерно 150-250 км). Передвижение осуществлялось главным образом по автостраде Берлин — Бреслау. Такой дороги никто из нас не видел. У нас и сейчас таких нет. Сосредоточились мы вдали от передовой южнее города Загач.

В десятых числах апреля готовили вблизи переднего края огневые позиции для наступления. На мне лежала большая работа. Во взводе был теодолит, мерная лента, другие приборы. Это позволяло добиться высокой точности топогеодезических работ. Нас проверяли армейские геодезисты. Замечаний не было, точность в пределах норм.

В ночь на 16 апреля батареи заняли ОП, а утром началась большая массированная артподготовка. Началась Берлинская операция. К полудню мы вслед за пехотой и танками переправились через реку Нейсе и продолжали наступление. Продвигались вначале с боями (район Шпрелеберг), а затем вошли в образованный танками прорыв и двигались в основном по дорогам без боя. В населённых пунктах Дребкау, Люккау, Даме, Кронштадт из окон и чердаков свисали белые полотнища — флаги капитуляции. Никто не сопротивлялся. В районе Тройенбритцен вошли в соприкосновение с окружённой Берлинской группировкой.

Медленно продвигались на север, т.е. на Берлин. Бои были тяжелые. Праздник 1 Мая я встретил на НП. И хотя 2.05 гарнизон Берлина капитулировал, отдельные группы солдат выходили из лесов и вели бои даже 3 и 4 мая.

4 мая мы снялись с боевых порядков и своим ходом двинулись на Витинберг, Торгау, Ошату (западнее Дрездена). (Эта территория была освобождена раньше.)

6-го мая из передач английского радио услышали, что война окончена. Однако бои на нашем фронте продолжались. 7-ого сосредоточились во Фрейберге. Утром 8-го, на рассвете, было объявлено об окончании войны.

Германия капитулировала. Ликованию не было предела. Кругом стреляли из всех видов оружия, пускали ракеты. Все ликовали. Гремели самосалюты.

В полдень двинулись на юг. Преодолев горный хребет (Судеты), вступили на территорию Чехословакии. На территории Чехословакии я оказался третий раз. Продвигались через Мост, Лоуни и другие города и населённые пункты без боя, по дорогам, так как раньше здесь прошли танковые войска. Население встречало нас весьма дружелюбно, относились доброжелательно. Наша бригада захватила большие трофеи — склады с автомобильными моторами, большими, то есть вместительными палатками, сотни, а может быть и тысячи различных ковров и дорожек. (Позже нашу бригаду прозвали “ковровой”.) Эти изделия наше начальство раздавало вышестоящему в больших количествах. У меня оказались: большой ковёр (он и сейчас на полу), длинная ковровая дорожка (износилась) и 4 маленьких коврика. В одном местечке мы оказались на пивзаводе, нам нагрузили (от чистого сердца) целую машину пильзеньского. Двигались мы на Прагу. Достигли мы её 10-го мая. 11.05 принимали военнопленных из большой группировки генерала Шернера, находившейся юго-западнее Праги.

12 мая 1945 года была поставлена последняя точка в ходе войны. Орудия зачехлены.


Из книги воспоминаний “Как всё это было”
Материал предоставили Лариса Адамовна и Ирина Викторовна Николаевы (Балан)

Эта страница принадлежит сайту "РККА"